В кольце страха и голода

Фашисты взяли в кольцо Ленинград 8 сентября 1941 года.

И пытали его жителей голодом 872 дня. По некоторым данным за время блокады погибла половина (!) населения города

Юлия ЯГНЕШКО

В Православной гимназии Калининграда уже много лет дружат с блокадниками. А в один из сентябрьских дней ребята обязательно идут в храм на панихиду по погибшим в то страшное время.

«В этом году духовник гимназии отец Михаил провёл службу в храме Петра и Февронии, - говорит Татьяна Алексеевна Курдай, заместитель директора Православной гимназии Калининграда. - И мы снова пригласили людей, которые детьми оказались в блокадном Ленинграде. Чтобы в храме они вспомнили своих близких, погибших при защите города, и всех умерших от голода».

Блокаде Ленинграда ребята посвятили уже несколько проектов, а Галина Петровна Злоцовская и Людмила Ивановна Боровкова, которые совсем маленькими девочками оказались в окружённом городе, стали друзьями гимназии.

Пока мама воевала

50.jpg

Галина Петровна Злоцовская (девичья фамилия Трофимова) родилась в Невской Дубровке. Это посёлок в 40 километрах к востоку от Ленинграда. Как раз там, где в годы войны и образовался плацдарм
«Невский пятачок». Бойцы, удерживавшие его, многократно пытались прорвать блокаду. Но безуспешно. И всё же они не позволили фашистам замкнуть вокруг города второе кольцо, которое стало бы уже смертельным.

«Когда началась война, мне исполнился годик, - рассказывает Галина Петровна. - У меня сохранилось только несколько воспоминаний, как отдельные кадры киноплёнки. Остальное знаю от взрослых. Хотя о блокаде в семье долго молчали. Говорить об этом было не принято во всём Ленинграде».

Отец ушёл на фронт. За ним и мама — добровольцем. Любовь Дмитриевна сначала служила санинструктором на том самом Невском пятачке, а после ранения весной 1942 года - телефонисткой в полку аэростатного заграждения.

А Галочка осталась с бабушкой и дедом.

Их посёлок постоянно бомбили немцы. Бомбы попадали и в бумажный комбинат. И тогда над Дубровкой носились стаи школьных тетрадок с синеватыми обложками.

«Я не люблю салют, - признаётся наша собеседница. - Вспоминаю свой детский страх... Особенно противно свистели пустые бочки, которые фашисты сбрасывали для нашего устрашения».

Когда же посёлок выгорел после очередной бомбёжки, жители перебрались в землянки.

Чтобы хоть как-то прокормиться, бабушка ходила по полям, собирала, что оставалось от урожая. А заодно Татьяна Васильевна подбирала позабытых раненых. И на саночках отвозила их в медсанбаты.

«Однажды она нашла лошадь, убитую снарядом, - продолжает Галина Петровна. - Пузо было уже вздутое. Но мясо всё равно варили и ели.

Только дед Иван умер от голода в первую же зиму...

Потом вторая беда. Дедушка Митя взял карточки на всю семью и пошёл за хлебом в райцентр. Магазин был только там. На обратном пути его убили за эту буханку...

Тогда бабушка повезла меня в Ленинград. Ехали в эшелоне. Она рассказывала, что ночью он остановился в лесу. Бабушка вынесла меня подышать. И тут стали сгружать умерших и закапывать под насыпью. Я увидела, испугалась, закричала, чтобы меня не закапывали в ямку...»

Рассказала Галина Петровна и леденящую душу историю.

«Дальше мы добирались пешком. Пришли в дом к родственнице. Меня помыли в тазике и я уснула. И вдруг ночью бабушка меня в охапку и на улицу.

Оказалось, что она проснулась, а хозяйка стоит над нами с топором...»

Детская память стала спасением: Галина Петровна не помнит всего ужаса и нестерпимого голода, которые пришлось ей перенести. А вот большая радость запечатлелась.

«Я заболела дифтеритом и лежала в госпитале. И помню, как кричали и плакали от счастья медсёстры, когда сообщили, что блокаду сняли. Это был январь 1944 года».

Плач из-за дверей

50_02.jpg

Людмила Ивановна Боровкова, а тогда — пятилетняя Люся Здор, покинула Ленинград ещё в 1943-м, когда наши бойцы прорвали кольцо блокады и удерживали коридор шириной в 18 километров.

«Мой папа был военным моряком, мы жили в Кронштадте, в общежитии, - рассказывает она. - 22 июня 1941 года к нам пришли два матроса. Пошептались с отцом. Он собрался, поцеловал маму, посмотрел на меня с братиком и ушёл. Мама подумала, что это очередная учебная тревога и он снова пропадёт на неделю. Но днём по радио объявили, что началась война.

Семьи офицеров отправили на катерах в Ленинград. Бабушка Федосья Яковлевна приняла в своей комнате на Васильевском острове и нас с мамой, и двух её сестёр с детьми.

Мужчины ушли воевать, а мы оказались в блокаде.

Почему не уехали? Во-первых, некуда, у нас все ленинградские. Во-вторых, люди верили, что Красная Армия разобьёт немцев дней через десять».

Тёти пошли работать на завод, а Люсина мама занималась домом — ходила за водой к Неве, добывала топливо для печки, дежурила на крыше (нужно было сбрасывать зажигательные бомбы, чтобы дом не загорелся).

«И, конечно, отоваривала карточки, - говорит Людмила Ивановна. - Рабочим полагалось 250 граммов хлеба в день, а детям и иждивенцам — 125. Сейчас такой хлеб никто бы есть не стал — жмых, опилки, горечь...

Однажды она получила буханку на всю семью. Вышла на крыльцо магазина. И тут мужчина выхватил у неё хлеб и побежал. Мама только заплакала. «Хлеб украл! Лови!» - закричали люди, повалили вора и стали отнимать буханку. Он не отбивался. Ел наш хлеб. Старался откусить побольше... Домой мама вернулась с небольшим обгрызанным куском. С тех пор хлеб она прятала сразу у прилавка.

Ели мы так. Первыми садились дети. Бабушка Феня разольёт в тарелочки суп — мутную водичку. Даст по кусочку хлеба. Вставали из-за стола голодными. Но мы, дети, никогда не просили еды. То ли объясняли нам, то ли сами уже знали, что нет ничего.

Все были вялые. Играть не хотелось. При обстреле даже в бомбоубежище идти не хотелось».

В конце 1941 года на улицах появились первые мертвецы.

«Мама как-то рассказала мне, уже взрослой, один случай. Она шла с саночками за водой. Впереди мужчина. Идёт неровно, шатается. Потом осел в снег. Она до него дотронулась, а он упал. Уже мёртвый».

Недалеко от их дома находилось Смоленское кладбище. Рядом стоял большой дровяной сарай. Но дров там давно не было: под самую крышу сарай был забит телами умерших...

Ведь вымирали ленинградцы целыми семьями. Страшнее всего, когда дети оставались последними и по нескольку дней проводили рядом с трупами своих близких...

Правда, иногда их успевали найти. Каждый день специальные группы обходили дома в поисках беспомощных людей. Они и замечали слабенький плач из-за дверей...

Хоронили умерших весной, когда земля отмерзала. А похоронив, принимались чистить дворы. Ведь всю блокаду в домах не было не только воды, света и газа, но и канализации. Отходы выносили во двор. А как солнышко пригревало, начиналось «веселье».

Чернобурку и куклу — на еду

«Наши мужчины помогали, как могли, - говорит Людмила Ивановна. - Дядя Серёжа привёз машину дров. Дядя Лёня — килограмм сушёных овощей. А папа — целый подсумок от противогаза прессованного мяса. Это был последний раз, когда я его видела. Посадил меня на колени, гладил по голове. И приколол мне на костюмчик свой значок Ворошиловского стрелка».

В начале 1942-го ослабел младший брат Люси - Олежка. И через несколько дней мальчика похоронили...

Остальные родственники дождались прорыва блокады, и 14 марта 1943 года эшелон увёз их в Новосибирск.

«Ехали долго, потому что пропускали эшелоны на фронт, - говорит Людмила Ивановна. - Но нас уже кормили из солдатских котлов. Настоящей едой! Только в пути мама заболела тифом, и нас сняли с поезда в Вологде.

Когда она поправилась, работала в колхозе. Все вещи, что были, мы обменяли на продукты — и мамину чернобурку и мою любимую гуттаперчевую куклу.

Мы с сестричкой Симочкой ходили по соседям: «А мы знакомиться...» Знали, что гостей угощают. К одной соседке заходили много раз. И она всегда давала нам горохового супа».

В начале 1944 года пришла похоронка на отца. Иван Алексеевич умер в госпитале от тяжёлого воспаления лёгких. (Ему перебило обе ноги и он долго лежал на снегу...)

«Погибла и наша Симочка, - горюет Людмила Ивановна. - Мы с нею однажды наелись тухлой капусты, которую давали лошадям. Я выжила, а она умерла...»


Комент