Глейх!

Галина ЛОГАЧЁВА

О том, что пруссаки флегматичны и медлительны до невозможности, Иван Бобров с детства был наслышан от своего дядьки. Лет двадцать назад тот ехал в Берлин через Пруссию и остался этим обстоятельством чрезвычайно недоволен. Особенно словечко «глейх» (тотчас) запало ему в душу и приводило при одном только упоминании в бешенство. 
Зная раздражительный нрав своего родственника, Иван особо не предавал значения его воспоминаниям «о мучениях несносных с этими отвратительнейшими пруссаками». Поэтому когда его в 1784 году курьером послали в Берлин через Пруссию, отправился с лёгкой душой. 
Прусская земля началась с таможни. Поскольку Иван не пожелал давать талер писарю и несколько грошей солдату, его отвели в деревянную избу и велели ждать. Пруссаки часа два меланхолично осматривали и перебрали содержимое его чемоданов, марая находящиеся в них вещи. А Иван с трудом сдерживал гнев, вспоминая дядьку, особенно его слова, сказанные на прощание: «Мужайся, Ванюша! Терпеть придётся долго!» Долго-то долго, но не до такой же степени! Однако, не найдя ничего запрещённого, русского курьера наконец-то отпустили. 
gleyh.jpg
Первый же городишко не произвёл на Ивана никакого впечатления: лучшие строения — ратуша, кирха и дом почмейстера. Подкатив к почмейстерову дому, Ваня увидал и его владельца. 
Пыхтя трубкой и слегка покачиваясь, толстый почмейстер не торопясь подошёл к экипажу Боброва и принялся осматривать повозку. По его преувеличенной жестикуляции и мелочным придиркам Иван понял: почмейстер пьян.
- Тяжела коляска, - заключил в итоге пруссак, выпуская изо рта облако дыма. - И медленным шагом направился в конюшню, где стояли штук двадцать толстоногих, крупных, жирных лошадей.
В ту же минуту из почмейстерова дома вышли работники почты, тоже с трубками, и начали лениво советоваться с ним и друг с другом, каких запрягать лошадей. Предав их проклятью, Иван пошёл искать трактир. Оказался он рядом. В трактире блюд на выбор предлагалось немного. Зато все были дешёвыми и вкусными. Отметив, что в «главном» кушанье много капусты, мяса и кореньев, Иван ещё часа два побродил по городишку и тогда уж вернулся на почмейстеров двор.
Увы, он застал здесь ту же картину, от которой и ушёл часа три назад: почмейстер с работниками всё так же стояли и всё так же совещались, закуривая, докуривая и выкуривая свои трубки.
- Когда ж поедем? - Поинтересовался Иван упавшим голосом.
- Глейх, - ответствовал невозмутимый почмейстер. - Тотчас? - переспросил Иван. - Глейх, глейх! - подтвердили его работники.
Пожав плечами, Иван сел в повозку и стал глядеть в пол. Пока сидел, смазывали колёса повозки, давали корм лошадям, ходил есть и почтальон. 
- Скоро? - Тоскливо произнёс Иван, увидав подходящего к нему с дымящейся трубкой почмейстера.
- Глейх, - ответствовал тот. И многозначительно прибавил: Я — отставной офицер, служил в артиллерии. Ваша повозка уподобляется по тяжести 24-фунтовой пушке, в которую, будучи под Прагою, мы запрягали до 20 лошадей! Но я, видите, даю вам всего четыре. В моей службе случались разные истории... я был ранен...
Иван просто похолодел: «Сейчас будет драть три шкуры!»  
- Я буду жаловаться на вас главному почтдиректору в Берлине! - Выходя из себя, повысил голос Бобров. - Я записал к себе в книжку ваше имя, место, число и час, когда вы вынуждали меня ехать четвернёю!
... Услышав нелицеприятные слова в свой адрес, почмейстер, отдав подержать свою трубку работнику, стал силится вынуть шпагу, висевшую у него на левом боку. 
- Извольте драться! - Скривив страшную рожу, заревел он. - За оскорбление моей чести, чести отставного кавалерийского офицера, я обязан отомстить... У меня есть король! Я не потерплю...
Однако Бобров досадливо махнул рукой: Заплачу, хорошо. Полез в кошелёк и протянул почмейстеру несколько талеров. Конфликт был исчерпан.
- Теперь едем? 
- Глейх…
Часа полтора ещё надевали хомуты, запрягали... Наконец почтальон, одетый в длинный сюртук, повесил на плечо свою валторну и взгромоздился на левую коренную лошадь. Товарищи подали ему длинный бич. Оборванный мужик в должности вагонмейстера торжественно объявил: всё готово!
Иван в изнеможении закрыл глаза: наконец-то! Однако радовался он недолго. Оказалось, что проклятый почтальон (как и все другие проклятые почтальоны в проклятой Пруссии) ездит только шагом, и между почтмейстером и почтальоном та разница, что один мучает часов восемь, а другой сутками…
Проехав примерно версту, повозка остановилась. Почтальон сошёл на землю, погасил трубку и заявил, что везти далее он не может, поедет кормить лошадей и будет назад часов через шесть. Иван испугался, что просидит в повозке на дороге до конца жизни, и попросил грубую тварь хотя бы отвезти его до какого-нибудь постоялого двора. «Тварь» потребовала за это два талера. 
Уже на постоялом дворе почтальон опять потребовал два талера, чтобы нанять ещё пару лошадей. Иван покорно развязал кошелёк… На вопрос: можно ли поскорее кормить лошадей и прочее? ответом было привычное «Глейх»!
Только вошёл он в комнату, как явился хозяин с разграфлённою бумагою, где были прописаны вопросы, на которые необходимо непременно отвечать. «Ваши ответы я отнесу к полицеймейстеру», - пояснил хозяин. 
«Дайте мне стамбух», - устало запротестовал Иван. (Стамбух - книга, куда пишут что-нибудь на память, - прим. авт.) Взяв в руки книгу, Бобров в числе прочих записей увидел ответы на предложенные хозяином вопросы. Они были написаны по-русски, видимо, остроумным и сострадательным соплеменником Ивана. (В Пруссии никто русского не разумел.) В конце значилась приписка: «Приезжий, отвечай так, хозяину всё равно».
Вопросы — ответы:
Откуда приехал? — С последней почты.
Зачем? — Так.
Долго ли пробудешь? — Пока не заскучаю.
Военный ли человек? — Ношу мундир.
Имеешь ли в Пруссии родню? — Может быть.
Порадовавшись напоминанию о России в этой богом забытой дыре и мысленно поблагодарив своего соотечественника, Иван, следуя его совету, списал в бумажку ответы из стамбуха.
Почтальона своего Бобров ждал ровно двое суток. Оказалось, что тот, взяв деньги, поехал в деревню, где пил, ел, спал, высекал огонь, выкуривал трубки, играл на валторне... Наконец явился с двумя лишними лошадьми. Повёз цугом. 
… Иван ехал сердит и печален. И всё удивлялся столь бесстыдному притеснению путешественников в «этой несносной Пруссии». Он и не предполагал тогда, что в пути его ожидают ещё разные непостижимые уму человеческому остановки и что диковины ещё только впереди...

Иллюстрация Людмилы Рябошапка

Комент